![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tata_akivisЯ обещала рассказать и о второй своей бабушке, маминой маме, Ривке, Риве Моисеевне Медовой (в замужестве Гольдштейн).
(Рассказ о папиной маме здесь.)
По паспорту бабушкин день рождения был 25 декабря 1895 года, но она всегда говорила, что родилась на третью свечку Хануки.
Я начала писать этот пост ещё в декабре в ЖЖ, чтобы приурочить его к юбилею, но катаклизмы ЖЖ меня подкосили, поэтому переношу всё сюда с опозданием и неуклюжими попытками оправдаться.
Рассказ будет очень длинный, готовьтесь.
Родилась бабушка в местечке Златополь Черкасской (сейчас - Кировоградской) области в семье мелкого торговца Мойше Медового и его жены, которую мы всегда знали под именем бабушки Тубы. Я подозреваю, что это идишский вариант имени Това. Бабушкиных родителей я никогда не видела, они умерли задолго до моего рождения. Но меня назвали в честь бабы Тубы, подобрав подходящее к временам имя на ту же букву.
Upd: Комментарий в ФБ подсказал мне, что на самом деле Туба - это Тойбе, голубка.
Моя мама несколько раз приезжала к своим бабушке и дедушке в Златополь и хорошо помнила их дом на улице Театральной и большой двор, в котором росли вишни, а вокруг - кукуруза. Театральной улица называлась не просто так, а потому что в конце неё был большой сарай, в котором иногда выступали заезжие артисты.
Часть дома бабушкины родители сдавали одинокому человеку, переплётчику. Благодаря ему, в доме всегда были книги, и все дети научились читать. Я хорошо помню рассказ бабы Ривы, как её бабушка Хая, мама бабы Тубы, ворчала, что негоже благочестивым девушкам столько читать ("Едят с Толстым и спят с Толстым!"). Читать бабушка моя потом любила всю жизнь.
В семье пересказывали много историй из тех времён, когда бабушка ещё жила в родительском доме. Её отец торговал мануфактурой, которую брал на реализацию у более богатого родственника, Иосифа Чернобыльского, брата бабы Тубы. Поэтому в доме всегда водились какие-то ткани, и Ривка научилась шить. Она даже подрабатывала тем, что шила и ремонтировала что-то соседке, судьихе, жене судьи. Это тоже считалось предосудительным для молодой девушки, поэтому она ходила туда через заднюю калитку, чтобы никто не заметил.
Но в местечке трудно было что-то утаить, все знали всё про всех. Рассказывали и такую историю. Среди местных хозяек было принято заканчивать уборку к шабату, намывая камень перед порогом дома. Тогда все знали, что дом уже убран, и сразу было видно, какая хозяйка самая проворная. Однако баба Туба вначале мыла этот камень - а потом запирала дверь и убиралась так, как считала нужным. Так что характер бабы Ривы, о котором мы ещё услышим, не на пустом месте вырос!
Баба Туба много занималась воспитанием девочек, летом водила их по утрам на речку купаться, а зимой они катались на коньках. Это не вполне вписывается в привычные описания жизни в местечках в начале века.
В Златополе была гимназия, которую построил сахарозаводчик Лазарь Бродский с условием, что евреев туда будут принимать без процентной нормы. В Википедии, написано, что гимназия была мужская, но девочки в ней тоже учились, только до 7 класса. Ривка окончила 7 классов так блестяще, что ей разрешили посещать восьмой мужской класс в качестве слушателя. Если бы жизнь позволила, она, несомненно, училась бы и дальше. Но начало двадцатого века в еврейском местечке к этому не располагало.
Бабушкиных фотографий сохранилось очень мало. Вот самая ранняя.
Ривка (справа) с сестрой Зиной (в центре) и подругой, имени которой никто из нас не знает.
Семье довелось пережить и погром. Бабушка с сестрой и маленьким младшим братиком прятались два дня под крыльцом соседнего дома, у того самого судьи. Пристав отнял у её отца часы, видимо благодаря этому погромщики не зашли к ним в дом. Все остались живы.
Бабушкина семья в Златополе принадлежала общине Чернобыльских хасидов.
К тем же чернобыльским хасидам относилась семья моего дедушки Зэева, жившая в Смеле. Поэтому его отец, мой прадед Исроэл-Шолом, отправил сына свататься в Златополь.
Сватовство состоялось в 1922 году. Дело было в четверг. Была очень плохая погода, и дедушка не смог уехать обратно в Смелу, поезда не ходили. Он остался на Шабат в Златополе и ночевал в доме будущих родственников, что в тогдашних реалиях было, мягко говоря, не принято. Молодые люди гуляли по городку в Шабат под шушуканья кумушек, которые тем не менее не могли не признать, что пара была очень красивая.
Здесь нельзя не упомянуть важный нюанс. Незадолго до сватовства бабушка переболела скарлатиной и была побрита наголо. Но дедушка потом рассказывал, что она всё равно показалась ему самой красивой. Он обожал её всю жизнь.
Поженившись, молодые переехали в Смелу. Опять же из семейных баек известно, что жена дедушкиного брата фыркнула, увидев бритую Ривку, а свёкор её защитил, сказав, что "волосы отрастут, а красота вот она". Бабушка очень полюбила свёкра, много ему помогала. К тому времени жена его уже умерла, он жил один, ходил в старой одежде. Однажды, пока он спал, она починила его старые брюки. Да не просто зашила, а перелицевала! Он оценил новую невестку.
Постепенно стало понятно, что из Смелы надо уезжать. Бабушкины братья первыми перебрались в Москву, а вслед за ними в 1927 году уехали и мои бабушка с дедушкой с двухлетней дочкой, моей мамой. Я немного рассказывала об этом в посте о мамином 100-летии.
Они поселились на 2 Хуторской улице. Бабушка была прекрасной хозяйкой. Она наладила сносный по тем временам быт для семьи. Зарабатывала тем, что шила на продажу. Дедушка работал в галантерейном магазине. Мама пошла в школу. Все родственники, приезжавшие в Москву, останавливались у них, в уютном и гостеприимном доме. Таким открытым бабушкин дом был и во все последующие годы, в том числе на моей памяти.
Жизнь сломалась в 1932 году, когда дедушку арестовали в очередном потоке репрессий. В это время проходила паспортизация, но бабушке отказали в паспорте как жене арестованного. Жить в Москве стало нельзя, надо было уезжать за 101 км. Выбирая, куда податься, она поездила по окрестным городам, в Вышний Волочёк и другие, но остановилась на Калинине. Он был относительно недалеко, и в нём было много ссыльных.
Сняли у многодетной семьи угол, отгороженный от кухни, в избе на ул. Вторая Путейская возле железной дороги. Бабушка ездила тайком в Москву хлопотать за дедушку и возить передачи в Бутырскую тюрьму. Иногда брала с собой дочку. Мама рассказывала об очередях в Бутырской тюрьме.
Надо было зарабатывать на жизнь. Бабушка привезла с собой швейную машинку и устроилась надомницей. "Почему не пойдёшь на фабрику? - спрашивали её. - Больше бы заработала!" Но она избегала официального устройства, стремясь сохранить независимость. Да и зарабатывала достаточно. Из-за всей этой истории с дедушкиным арестом, а особенно, когда его уже отправили в лагерь, у неё началась страшная бессонница, она практически не спала. И она шила по ночам. Где-то доставала ткани, шила то, что пользовалось тогда спросом, и отдавала кустарям на рынок продавать. Бессонница эта преследовала её всю жизнь. В детстве я считала, что бабушка никогда не спит. Мне не приходилось видеть её спящей.
И в Калинин тоже к бабушке приезжали родные. Приезжал бабушкин брат Зелак, он очень хорошо пел еврейские песни. Хозяйка спрашивала: "Что ж он, когда поёт, всё время плачет?" Хозяйские дети приходили к бабушке, чтобы она решала им школьные задачи. Опять хозяйка удивлялась: "Как это ты всё помнишь?!" - "Да я не помню, я решаю", - отвечала бабушка. - "Не может такого быть! Конечно помнишь!"
Забегая вперёд, вспомню, что когда я уже училась в школе, она любила порешать мои задачки. - Вот только, - говорила она, - я совсем алгебру забыла. Впрочем, когда дело дошло до алгебры, выяснилось, что она всё отлично помнит.
Из Калинина бабушка с моей мамой ездила в Златополь хоронить свою маму, бабушку Тубу, и продавать дом своих родителей. Я так и не поняла по воспоминаниям, была ли это одна поездка или разные, а спросить уже не у кого. И там случился такой эпизод. Когда бабушка уже продала дом и получила деньги, они остались в этом же доме на последнюю ночь, чтобы завтра уехать. Но бабушка рассказывала, что она заметила мужика с топором, который ходил вокруг, заглядывал в окна и как-то странно себя вёл. Она решила, что он хочет убить их и забрать деньги. Так ли это было, но они выбрались из дома и задами ушли ночью на станцию.
Дедушка вернулся из лагеря в 1937 году. Приехал на поезде в Калинин. Рассказывали, что бабушка так плакала, когда ждала поезда, что не увидела его и только мама узнала и бросилась к нему.
Жить в Москве было по-прежнему нельзя, но хотелось перебраться поближе. Я немного рассказывала об этом в посте про маму. Теперь некоторые подробности. Случайно встреченный на улице приятель рассказал им, что знакомый продаёт мансарду дома.
- Где? - В Москве. - Но нам нельзя в Москву. - Пойди к Мише, он всё устроит.
Миша, Михаил Ионович Кеслер, который и продавал мансарду, и мой дедушка сразу понравились друг другу. А что же с разрешением? Миша был парикмахером, но не где попало, а в НКВД. Он добыл у своих влиятельных клиентов разрешение для дедушки и его семьи поселиться в Москве.
С Михаилом Ионовичем и его женой Елизаветой Ефимовной бабушка и дедушка дружили потом всю жизнь, это были очень близкие люди. Они жили в первом этаже того же дома. А я, в своё время, дружила с их внучкой Лилькой, старше меня на 3 года, которая учила меня плохим словам и прочим необходимым в жизни премудростям.
Началась война. Дедушку сразу мобилизовали в охрану ЗИЛа, он оказался там на казарменном положении.
А мама с бабушкой собрались эвакуироваться. Поехали на Казанский вокзал. Билетов никто не спрашивал, перрон был запружен толпой. Подгоняли поезд, забивали его битком и отправляли. Вагоны приходили разномастные, даже вагоны метро прицепляли. Бабушка приняла решение ехать в Куйбышев. Она считала, что раз туда эвакуируют правительство, то будет какой-то порядок. Поначалу эвакуированнных в самом деле определили там в школу, но вскоре всех выкинули на улицу, потому что начали формировать какую-то очередную дивизию.
Была уже поздняя осень. Бабушка сильно простудилась и заболела. Она смогла со всем багажом пристроиться на полу в камере хранения (всё ж не на улице!). Но испугавшись, что она тут умрёт, и дочка останется одна, она решила пробираться к родственникам, которые эвакуировались в Пензенскую область, в Вадинское. Билетов, конечно, никаких не было. Но бабушка, которая из любой ситуации находила выход, договорилась с машинистом, что он пустит их со всем багажом. А багажа было много. Бабушка понимала, что вещи можно будет обменивать, и это позволит им выжить, поэтому увезла, сколько смогла. Чемоданов не было, но она плотно связывала вещи в тюки в форме чемоданов. (Как она всё это таскала - не спрашивайте!) Доехали до узловой станции Рузаевка, а дальше надо было как-то добираться до Вадинского. 60 км. О транспорте речь вообще не шла. Но им рассказали, что когда привезут к поезду мобилизованных, можно будет попроситься на подводу, которая поедет обратно пустая. Дождавшись через несколько дней подводы, доехали наконец до Вадинского, где уже жили родственники, несколько семей с маленькими детьми. Жили все в одной избе. Электричества не было, жить было не на что. Продавали вещи. На рынке покупали кругляши замороженного молока.
Весной 1942 года бабушка и мама нанялись работать в местный колхоз, чтобы получать хоть какое-то довольствие.
В августе мою маму мобилизовали на военный завод. Бабушка уже не подходила по возрасту, но добилась, что её отправили вместе с дочерью. Они получили в колхозе какие-то продукты на трудодни и уехали на Северный Урал, в Верхнюю Туру.
Заводским рабочим разрешили собирать картошку, оставшуюся на поле после уборки. Бабушка завязывала мешок и спросила, нет ли у кого ножниц отрезать верёвку. - Ты что, портниха? - спросили её. - Да. - А ты умеешь шить пимы́? - Умею, - уверенно ответила бабушка, хотя понятия не имела, что это такое. Оказалось, что пимы́ - это такие стёганые валенки, которые шили из старых ватников, одеял и т.п., чтобы ходить в цеху. Обычная обувь сразу рвалась от металлической стружки, поэтому ходили в деревянных колодках, а внутрь - эти пимы́. Она шила ещё что-то для местного детского сада. Когда увидели, как хорошо она это делает, ей предложили организовать при заводе пошивочный цех. Она сказала, что всё организует, но оформляться не будет. Так и было. Она сделала лекала для раскроя, организовала производство, цех заработал. Расплачивались с ней за всю эту работу продуктами.
Ещё деталь быта того времени. У бабушки были часы, большая редкость по тем временам. Она по-прежнему почти не спала и ходила будить людей на смену, поскольку проспать было нельзя: подсудное дело.
И тут нашёлся дедушка, о котором с начала войны они ничего не знали. Он был с заводом в Миассе, на Южном Урале. Он написал наугад в Москву, на домашний адрес в надежде, что кто-то вернулся. А в это время уже вернулась Елизавета Ефимовна. Она и написала бабушке. В нашу мансарду хотели кого-то вселить, но Елизавета Ефимовна отбилась от этих попыток в военкомате, сказав, что это квартира мобилизованного. Это деталь - для иллюстрации отношений между нашими семьями.
И опять бабушка добилась, чтобы им с мамой можно было поехать к дедушке в Миасс, писала в Министерство обороны. То, что она не была нигде оформлена и как бы не работала, сыграло в этом важную роль. А маму перевели на военный завод в Миассе.
В 1943 году мама уехала учиться в Университет. Накануне отъезда бабушка сшила ей два костюма, перешила из костюмов своего любимого младшего брата Лёвки, погибшего в ополчении в самом начале войны. Ещё раз забегу вперёд на 20 с лишним лет и расскажу, что когда нам с сестрой надо было ехать в пионерский лагерь, бабушка быстренько сшила накануне отъезда по три платьица мне и ей.
Следующий год мама провела в Москве, вместе с Елизаветой Ефимовной, которая позвала её жить вместе ("Зачем две квартиры топить?!"). А бабушка с дедушкой остались в Миассе, оттуда пока не отпускали. Рассказывают, что регулярно писали друг другу письма и они исправно доходили. Но, к сожалению, не сохранились.
После войны семья вернулась в свою мансарду в Москве. В 1947 году поженились мои родители. Историю с их исключением из Университета во время антисемитской кампании я уже один раз рассказывала. Отчасти этими событиями объясняется, что я появилась на свет только 5 лет спустя.
Отсюда начнутся, собственно, мои воспоминания о бабушке. Всё предыдущее собрано из семейных легенд, бабушкиных рассказов и маминых воспоминаний.
Я была бабушкина внучка. Она очень меня любила, всегда помнила, что я названа в честь её мамы.
Бабушка и внучка. Мне полтора года.
Из своего дошкольного детства бабушку я помню гораздо лучше, чем родителей. Они работали, причём папа с 1956 по 1959 гг работал в Туле и уезжал туда на всю неделю.
Всё хозяйство в доме вела бабушка. Надо понимать, что это было не теперешнее хозяйство. Удобств в нашем доме не было никаких. Отапливались дровяной печью. Воду надо было носить из колонки на другой стороне улицы. Кухня, на которой стояли керосинки, находилась на холодной лестничной площадке, где зимой была температура, почти как на улице. Баллонный газ и стиральная машина появились в доме только с рождением моей сестры в 1957 году. Я хорошо помню, как бабушка стирает во дворе в корыте на стиральной доске.
В этих условиях она умудрялась держать дом в идеальной чистоте и порядке. Вспоминают, как кто-то из гостей спросил меня маленькую: "Танечка, а кто у вас убирает?" И я абсолютно чистосердечно ответила: "Никто не убирает, у нас всегда чисто!" Вообразить себе, каких трудов в тех условиях стоило это "всегда чисто", можно только, обзаведясь собственным хозяйством.
Бабушка в нашем саду. Она никогда не занималась огородом, на моей памяти, но любила цветы. В саду росли ирисы, лилии, было много сирени. И было также много яблок, из которых бабушка варила восхитительное повидло.
Иногда бабушка брала меня с собой за покупками. Это были времена, когда в мясном магазине за прилавком висели туши, и бабушка просила мясника отрубить ей нужный кусок. Селёдка стояла в бочках, можно было выбрать самую толстенькую. Хлеб покупали в маленькой булочной-пекарне, где пекли чудесные "городские" булочки. Продавцы знали бабушку, приветствовали её и меня заодно. Скоро это изобилие закончилось, продукты надо было "доставать".
О том, как она готовила, можно написать отдельный роман. Или кулинарную книгу. Все классические блюда еврейской кухни, которые вы можете себе вообразить, были постоянно в нашем меню. Дом был очень гостеприимный, родственники и друзья любили к нам приходить и всегда восхищались бабушкиными разносолами. Она вообще была центром большой семьи. Как и раньше, все родственники, приезжавшие в Москву, останавливались у нас. К ней приходили с проблемами, житейскими вопросами, и она всем помогала. Ещё в довоенные времена у неё в доме долго жила её племянница Роза, дочка рано умершей сестры Зины.
Летом мы обычно переезжали на дачу, которую снимали мои родители под Москвой. Бабушка дачу не любила, только наезжала туда к нам, привозила еду. Но зато каждое лето, пока мы жили на даче, она делала ремонт в нашей мансарде: белила стены, красила полы и окна. Я очень любила вовращаться в этот обновлённый дом.
В 1965 году мы переехали в квартиру с современными удобствами, кооператив, который купили родители недалеко от метро Речной вокзал. Нас никогда не ставили в жилищную очередь, потому что мансарда наша была частной собственностью. То, что это помещение, даже по тогдашним меркам, было официально признано непригодным для жилья, никого не волновало. Бабушка с дедушкой остались прописаны там, но переехали мы все вместе. Благодаря этой нашей мансарде, у меня позже, когда дом всё-таки снесли, появилась своя квартира.
На новом месте тоже бабушка взяла хозяйство в свои руки. Теперь и в этом доме стали собираться все родственники и друзья. Эта традиция продолжается уже в трёх поколениях бабушкиных потомков. Но не только эта. Многие блюда в нашей семье до сих пор готовятся по бабушкиным рецептам. Хозяйственные хитрости, которым она меня научила, я применяю до сих пор. У меня сохранилось несколько предметов из бабушкиной посуды, которыми я очень дорожу.
Я часто вспоминаю бабушку и много думаю о ней. Она была очень талантливым человеком, но время, которое ей досталось, позволило ей реализоваться только в семье. Всё, что делала, она делала превосходно, те решения, которые она принимала в самые тяжёлые жизненные моменты, помогли семье сохраниться и выжить. Она оставила следующим поколениям семьи представление о том, каким должен быть дом. Её идеала нам не достичь, но мы хотя бы понимаем, о чём это.
Бабушка дожила до 80 лет, её не стало в 1975 году. Она успела застать нашу с Сашей свадьбу, что было для неё необыкновенно важно, но правнуков не дождалась. Одну из её правнучек, мою племянницу, зовут Ривкой.
Спасибо тем, кто добрался до конца.
Пост получился слишком длинным при том, что он вместил в себя далеко не всё.
Но мне всё же хотелось рассказать о бабушке и о её роли в моей жизни.
(Рассказ о папиной маме здесь.)
По паспорту бабушкин день рождения был 25 декабря 1895 года, но она всегда говорила, что родилась на третью свечку Хануки.
Я начала писать этот пост ещё в декабре в ЖЖ, чтобы приурочить его к юбилею, но катаклизмы ЖЖ меня подкосили, поэтому переношу всё сюда с опозданием и неуклюжими попытками оправдаться.
Рассказ будет очень длинный, готовьтесь.
Родилась бабушка в местечке Златополь Черкасской (сейчас - Кировоградской) области в семье мелкого торговца Мойше Медового и его жены, которую мы всегда знали под именем бабушки Тубы. Я подозреваю, что это идишский вариант имени Това. Бабушкиных родителей я никогда не видела, они умерли задолго до моего рождения. Но меня назвали в честь бабы Тубы, подобрав подходящее к временам имя на ту же букву.
Upd: Комментарий в ФБ подсказал мне, что на самом деле Туба - это Тойбе, голубка.
Моя мама несколько раз приезжала к своим бабушке и дедушке в Златополь и хорошо помнила их дом на улице Театральной и большой двор, в котором росли вишни, а вокруг - кукуруза. Театральной улица называлась не просто так, а потому что в конце неё был большой сарай, в котором иногда выступали заезжие артисты.
Часть дома бабушкины родители сдавали одинокому человеку, переплётчику. Благодаря ему, в доме всегда были книги, и все дети научились читать. Я хорошо помню рассказ бабы Ривы, как её бабушка Хая, мама бабы Тубы, ворчала, что негоже благочестивым девушкам столько читать ("Едят с Толстым и спят с Толстым!"). Читать бабушка моя потом любила всю жизнь.
В семье пересказывали много историй из тех времён, когда бабушка ещё жила в родительском доме. Её отец торговал мануфактурой, которую брал на реализацию у более богатого родственника, Иосифа Чернобыльского, брата бабы Тубы. Поэтому в доме всегда водились какие-то ткани, и Ривка научилась шить. Она даже подрабатывала тем, что шила и ремонтировала что-то соседке, судьихе, жене судьи. Это тоже считалось предосудительным для молодой девушки, поэтому она ходила туда через заднюю калитку, чтобы никто не заметил.
Но в местечке трудно было что-то утаить, все знали всё про всех. Рассказывали и такую историю. Среди местных хозяек было принято заканчивать уборку к шабату, намывая камень перед порогом дома. Тогда все знали, что дом уже убран, и сразу было видно, какая хозяйка самая проворная. Однако баба Туба вначале мыла этот камень - а потом запирала дверь и убиралась так, как считала нужным. Так что характер бабы Ривы, о котором мы ещё услышим, не на пустом месте вырос!
Баба Туба много занималась воспитанием девочек, летом водила их по утрам на речку купаться, а зимой они катались на коньках. Это не вполне вписывается в привычные описания жизни в местечках в начале века.
В Златополе была гимназия, которую построил сахарозаводчик Лазарь Бродский с условием, что евреев туда будут принимать без процентной нормы. В Википедии, написано, что гимназия была мужская, но девочки в ней тоже учились, только до 7 класса. Ривка окончила 7 классов так блестяще, что ей разрешили посещать восьмой мужской класс в качестве слушателя. Если бы жизнь позволила, она, несомненно, училась бы и дальше. Но начало двадцатого века в еврейском местечке к этому не располагало.
Бабушкиных фотографий сохранилось очень мало. Вот самая ранняя.
Ривка (справа) с сестрой Зиной (в центре) и подругой, имени которой никто из нас не знает.
Семье довелось пережить и погром. Бабушка с сестрой и маленьким младшим братиком прятались два дня под крыльцом соседнего дома, у того самого судьи. Пристав отнял у её отца часы, видимо благодаря этому погромщики не зашли к ним в дом. Все остались живы.
Бабушкина семья в Златополе принадлежала общине Чернобыльских хасидов.
К тем же чернобыльским хасидам относилась семья моего дедушки Зэева, жившая в Смеле. Поэтому его отец, мой прадед Исроэл-Шолом, отправил сына свататься в Златополь.
Сватовство состоялось в 1922 году. Дело было в четверг. Была очень плохая погода, и дедушка не смог уехать обратно в Смелу, поезда не ходили. Он остался на Шабат в Златополе и ночевал в доме будущих родственников, что в тогдашних реалиях было, мягко говоря, не принято. Молодые люди гуляли по городку в Шабат под шушуканья кумушек, которые тем не менее не могли не признать, что пара была очень красивая.
Здесь нельзя не упомянуть важный нюанс. Незадолго до сватовства бабушка переболела скарлатиной и была побрита наголо. Но дедушка потом рассказывал, что она всё равно показалась ему самой красивой. Он обожал её всю жизнь.
Поженившись, молодые переехали в Смелу. Опять же из семейных баек известно, что жена дедушкиного брата фыркнула, увидев бритую Ривку, а свёкор её защитил, сказав, что "волосы отрастут, а красота вот она". Бабушка очень полюбила свёкра, много ему помогала. К тому времени жена его уже умерла, он жил один, ходил в старой одежде. Однажды, пока он спал, она починила его старые брюки. Да не просто зашила, а перелицевала! Он оценил новую невестку.
Постепенно стало понятно, что из Смелы надо уезжать. Бабушкины братья первыми перебрались в Москву, а вслед за ними в 1927 году уехали и мои бабушка с дедушкой с двухлетней дочкой, моей мамой. Я немного рассказывала об этом в посте о мамином 100-летии.
Они поселились на 2 Хуторской улице. Бабушка была прекрасной хозяйкой. Она наладила сносный по тем временам быт для семьи. Зарабатывала тем, что шила на продажу. Дедушка работал в галантерейном магазине. Мама пошла в школу. Все родственники, приезжавшие в Москву, останавливались у них, в уютном и гостеприимном доме. Таким открытым бабушкин дом был и во все последующие годы, в том числе на моей памяти.
Жизнь сломалась в 1932 году, когда дедушку арестовали в очередном потоке репрессий. В это время проходила паспортизация, но бабушке отказали в паспорте как жене арестованного. Жить в Москве стало нельзя, надо было уезжать за 101 км. Выбирая, куда податься, она поездила по окрестным городам, в Вышний Волочёк и другие, но остановилась на Калинине. Он был относительно недалеко, и в нём было много ссыльных.
Сняли у многодетной семьи угол, отгороженный от кухни, в избе на ул. Вторая Путейская возле железной дороги. Бабушка ездила тайком в Москву хлопотать за дедушку и возить передачи в Бутырскую тюрьму. Иногда брала с собой дочку. Мама рассказывала об очередях в Бутырской тюрьме.
Надо было зарабатывать на жизнь. Бабушка привезла с собой швейную машинку и устроилась надомницей. "Почему не пойдёшь на фабрику? - спрашивали её. - Больше бы заработала!" Но она избегала официального устройства, стремясь сохранить независимость. Да и зарабатывала достаточно. Из-за всей этой истории с дедушкиным арестом, а особенно, когда его уже отправили в лагерь, у неё началась страшная бессонница, она практически не спала. И она шила по ночам. Где-то доставала ткани, шила то, что пользовалось тогда спросом, и отдавала кустарям на рынок продавать. Бессонница эта преследовала её всю жизнь. В детстве я считала, что бабушка никогда не спит. Мне не приходилось видеть её спящей.
И в Калинин тоже к бабушке приезжали родные. Приезжал бабушкин брат Зелак, он очень хорошо пел еврейские песни. Хозяйка спрашивала: "Что ж он, когда поёт, всё время плачет?" Хозяйские дети приходили к бабушке, чтобы она решала им школьные задачи. Опять хозяйка удивлялась: "Как это ты всё помнишь?!" - "Да я не помню, я решаю", - отвечала бабушка. - "Не может такого быть! Конечно помнишь!"
Забегая вперёд, вспомню, что когда я уже училась в школе, она любила порешать мои задачки. - Вот только, - говорила она, - я совсем алгебру забыла. Впрочем, когда дело дошло до алгебры, выяснилось, что она всё отлично помнит.
Из Калинина бабушка с моей мамой ездила в Златополь хоронить свою маму, бабушку Тубу, и продавать дом своих родителей. Я так и не поняла по воспоминаниям, была ли это одна поездка или разные, а спросить уже не у кого. И там случился такой эпизод. Когда бабушка уже продала дом и получила деньги, они остались в этом же доме на последнюю ночь, чтобы завтра уехать. Но бабушка рассказывала, что она заметила мужика с топором, который ходил вокруг, заглядывал в окна и как-то странно себя вёл. Она решила, что он хочет убить их и забрать деньги. Так ли это было, но они выбрались из дома и задами ушли ночью на станцию.
Дедушка вернулся из лагеря в 1937 году. Приехал на поезде в Калинин. Рассказывали, что бабушка так плакала, когда ждала поезда, что не увидела его и только мама узнала и бросилась к нему.
Жить в Москве было по-прежнему нельзя, но хотелось перебраться поближе. Я немного рассказывала об этом в посте про маму. Теперь некоторые подробности. Случайно встреченный на улице приятель рассказал им, что знакомый продаёт мансарду дома.
- Где? - В Москве. - Но нам нельзя в Москву. - Пойди к Мише, он всё устроит.
Миша, Михаил Ионович Кеслер, который и продавал мансарду, и мой дедушка сразу понравились друг другу. А что же с разрешением? Миша был парикмахером, но не где попало, а в НКВД. Он добыл у своих влиятельных клиентов разрешение для дедушки и его семьи поселиться в Москве.
С Михаилом Ионовичем и его женой Елизаветой Ефимовной бабушка и дедушка дружили потом всю жизнь, это были очень близкие люди. Они жили в первом этаже того же дома. А я, в своё время, дружила с их внучкой Лилькой, старше меня на 3 года, которая учила меня плохим словам и прочим необходимым в жизни премудростям.
Началась война. Дедушку сразу мобилизовали в охрану ЗИЛа, он оказался там на казарменном положении.
А мама с бабушкой собрались эвакуироваться. Поехали на Казанский вокзал. Билетов никто не спрашивал, перрон был запружен толпой. Подгоняли поезд, забивали его битком и отправляли. Вагоны приходили разномастные, даже вагоны метро прицепляли. Бабушка приняла решение ехать в Куйбышев. Она считала, что раз туда эвакуируют правительство, то будет какой-то порядок. Поначалу эвакуированнных в самом деле определили там в школу, но вскоре всех выкинули на улицу, потому что начали формировать какую-то очередную дивизию.
Была уже поздняя осень. Бабушка сильно простудилась и заболела. Она смогла со всем багажом пристроиться на полу в камере хранения (всё ж не на улице!). Но испугавшись, что она тут умрёт, и дочка останется одна, она решила пробираться к родственникам, которые эвакуировались в Пензенскую область, в Вадинское. Билетов, конечно, никаких не было. Но бабушка, которая из любой ситуации находила выход, договорилась с машинистом, что он пустит их со всем багажом. А багажа было много. Бабушка понимала, что вещи можно будет обменивать, и это позволит им выжить, поэтому увезла, сколько смогла. Чемоданов не было, но она плотно связывала вещи в тюки в форме чемоданов. (Как она всё это таскала - не спрашивайте!) Доехали до узловой станции Рузаевка, а дальше надо было как-то добираться до Вадинского. 60 км. О транспорте речь вообще не шла. Но им рассказали, что когда привезут к поезду мобилизованных, можно будет попроситься на подводу, которая поедет обратно пустая. Дождавшись через несколько дней подводы, доехали наконец до Вадинского, где уже жили родственники, несколько семей с маленькими детьми. Жили все в одной избе. Электричества не было, жить было не на что. Продавали вещи. На рынке покупали кругляши замороженного молока.
Весной 1942 года бабушка и мама нанялись работать в местный колхоз, чтобы получать хоть какое-то довольствие.
В августе мою маму мобилизовали на военный завод. Бабушка уже не подходила по возрасту, но добилась, что её отправили вместе с дочерью. Они получили в колхозе какие-то продукты на трудодни и уехали на Северный Урал, в Верхнюю Туру.
Заводским рабочим разрешили собирать картошку, оставшуюся на поле после уборки. Бабушка завязывала мешок и спросила, нет ли у кого ножниц отрезать верёвку. - Ты что, портниха? - спросили её. - Да. - А ты умеешь шить пимы́? - Умею, - уверенно ответила бабушка, хотя понятия не имела, что это такое. Оказалось, что пимы́ - это такие стёганые валенки, которые шили из старых ватников, одеял и т.п., чтобы ходить в цеху. Обычная обувь сразу рвалась от металлической стружки, поэтому ходили в деревянных колодках, а внутрь - эти пимы́. Она шила ещё что-то для местного детского сада. Когда увидели, как хорошо она это делает, ей предложили организовать при заводе пошивочный цех. Она сказала, что всё организует, но оформляться не будет. Так и было. Она сделала лекала для раскроя, организовала производство, цех заработал. Расплачивались с ней за всю эту работу продуктами.
Ещё деталь быта того времени. У бабушки были часы, большая редкость по тем временам. Она по-прежнему почти не спала и ходила будить людей на смену, поскольку проспать было нельзя: подсудное дело.
И тут нашёлся дедушка, о котором с начала войны они ничего не знали. Он был с заводом в Миассе, на Южном Урале. Он написал наугад в Москву, на домашний адрес в надежде, что кто-то вернулся. А в это время уже вернулась Елизавета Ефимовна. Она и написала бабушке. В нашу мансарду хотели кого-то вселить, но Елизавета Ефимовна отбилась от этих попыток в военкомате, сказав, что это квартира мобилизованного. Это деталь - для иллюстрации отношений между нашими семьями.
И опять бабушка добилась, чтобы им с мамой можно было поехать к дедушке в Миасс, писала в Министерство обороны. То, что она не была нигде оформлена и как бы не работала, сыграло в этом важную роль. А маму перевели на военный завод в Миассе.
В 1943 году мама уехала учиться в Университет. Накануне отъезда бабушка сшила ей два костюма, перешила из костюмов своего любимого младшего брата Лёвки, погибшего в ополчении в самом начале войны. Ещё раз забегу вперёд на 20 с лишним лет и расскажу, что когда нам с сестрой надо было ехать в пионерский лагерь, бабушка быстренько сшила накануне отъезда по три платьица мне и ей.
Следующий год мама провела в Москве, вместе с Елизаветой Ефимовной, которая позвала её жить вместе ("Зачем две квартиры топить?!"). А бабушка с дедушкой остались в Миассе, оттуда пока не отпускали. Рассказывают, что регулярно писали друг другу письма и они исправно доходили. Но, к сожалению, не сохранились.
После войны семья вернулась в свою мансарду в Москве. В 1947 году поженились мои родители. Историю с их исключением из Университета во время антисемитской кампании я уже один раз рассказывала. Отчасти этими событиями объясняется, что я появилась на свет только 5 лет спустя.
Отсюда начнутся, собственно, мои воспоминания о бабушке. Всё предыдущее собрано из семейных легенд, бабушкиных рассказов и маминых воспоминаний.
Я была бабушкина внучка. Она очень меня любила, всегда помнила, что я названа в честь её мамы.
Бабушка и внучка. Мне полтора года.
Из своего дошкольного детства бабушку я помню гораздо лучше, чем родителей. Они работали, причём папа с 1956 по 1959 гг работал в Туле и уезжал туда на всю неделю.
Всё хозяйство в доме вела бабушка. Надо понимать, что это было не теперешнее хозяйство. Удобств в нашем доме не было никаких. Отапливались дровяной печью. Воду надо было носить из колонки на другой стороне улицы. Кухня, на которой стояли керосинки, находилась на холодной лестничной площадке, где зимой была температура, почти как на улице. Баллонный газ и стиральная машина появились в доме только с рождением моей сестры в 1957 году. Я хорошо помню, как бабушка стирает во дворе в корыте на стиральной доске.
В этих условиях она умудрялась держать дом в идеальной чистоте и порядке. Вспоминают, как кто-то из гостей спросил меня маленькую: "Танечка, а кто у вас убирает?" И я абсолютно чистосердечно ответила: "Никто не убирает, у нас всегда чисто!" Вообразить себе, каких трудов в тех условиях стоило это "всегда чисто", можно только, обзаведясь собственным хозяйством.
Бабушка в нашем саду. Она никогда не занималась огородом, на моей памяти, но любила цветы. В саду росли ирисы, лилии, было много сирени. И было также много яблок, из которых бабушка варила восхитительное повидло.
Иногда бабушка брала меня с собой за покупками. Это были времена, когда в мясном магазине за прилавком висели туши, и бабушка просила мясника отрубить ей нужный кусок. Селёдка стояла в бочках, можно было выбрать самую толстенькую. Хлеб покупали в маленькой булочной-пекарне, где пекли чудесные "городские" булочки. Продавцы знали бабушку, приветствовали её и меня заодно. Скоро это изобилие закончилось, продукты надо было "доставать".
О том, как она готовила, можно написать отдельный роман. Или кулинарную книгу. Все классические блюда еврейской кухни, которые вы можете себе вообразить, были постоянно в нашем меню. Дом был очень гостеприимный, родственники и друзья любили к нам приходить и всегда восхищались бабушкиными разносолами. Она вообще была центром большой семьи. Как и раньше, все родственники, приезжавшие в Москву, останавливались у нас. К ней приходили с проблемами, житейскими вопросами, и она всем помогала. Ещё в довоенные времена у неё в доме долго жила её племянница Роза, дочка рано умершей сестры Зины.
Летом мы обычно переезжали на дачу, которую снимали мои родители под Москвой. Бабушка дачу не любила, только наезжала туда к нам, привозила еду. Но зато каждое лето, пока мы жили на даче, она делала ремонт в нашей мансарде: белила стены, красила полы и окна. Я очень любила вовращаться в этот обновлённый дом.
В 1965 году мы переехали в квартиру с современными удобствами, кооператив, который купили родители недалеко от метро Речной вокзал. Нас никогда не ставили в жилищную очередь, потому что мансарда наша была частной собственностью. То, что это помещение, даже по тогдашним меркам, было официально признано непригодным для жилья, никого не волновало. Бабушка с дедушкой остались прописаны там, но переехали мы все вместе. Благодаря этой нашей мансарде, у меня позже, когда дом всё-таки снесли, появилась своя квартира.
На новом месте тоже бабушка взяла хозяйство в свои руки. Теперь и в этом доме стали собираться все родственники и друзья. Эта традиция продолжается уже в трёх поколениях бабушкиных потомков. Но не только эта. Многие блюда в нашей семье до сих пор готовятся по бабушкиным рецептам. Хозяйственные хитрости, которым она меня научила, я применяю до сих пор. У меня сохранилось несколько предметов из бабушкиной посуды, которыми я очень дорожу.
Я часто вспоминаю бабушку и много думаю о ней. Она была очень талантливым человеком, но время, которое ей досталось, позволило ей реализоваться только в семье. Всё, что делала, она делала превосходно, те решения, которые она принимала в самые тяжёлые жизненные моменты, помогли семье сохраниться и выжить. Она оставила следующим поколениям семьи представление о том, каким должен быть дом. Её идеала нам не достичь, но мы хотя бы понимаем, о чём это.
Бабушка дожила до 80 лет, её не стало в 1975 году. Она успела застать нашу с Сашей свадьбу, что было для неё необыкновенно важно, но правнуков не дождалась. Одну из её правнучек, мою племянницу, зовут Ривкой.
Спасибо тем, кто добрался до конца.
Пост получился слишком длинным при том, что он вместил в себя далеко не всё.
Но мне всё же хотелось рассказать о бабушке и о её роли в моей жизни.
no subject
Date: 2026-02-28 12:35 am (UTC)Исправьте, в 1937 не было ещё КГБ, а было НКВД или ГБ.
Справка: В 1937 году в СССР действовал НКВД (Народный комиссариат внутренних дел)**возглавляемый Н. И. Ежовым. Органы госбезопасности (ГБ) в тот период входили в структуру НКВД как ГУГБ (Главное управление государственной безопасности), которое было ключевым инструментом в проведении массовых репрессийизвестных как Большой террор.
no subject
Date: 2026-02-28 02:07 pm (UTC)no subject
Date: 2026-02-28 09:39 am (UTC)Поразительным образом фотография с бабушкой мгновенно опознаваема, как будто не прошли эти 30 лет.
Пусть бабушка просит сейчас обо всём, о чем сегодня нужно просить.
no subject
Date: 2026-02-28 02:09 pm (UTC)30 лет, говорите?.. Ну-ну...
На бабушкино заступничество очень надеюсь.